July 12th, 2015

свет из окна

Ольга Седокова о понимании дружбы

Оригинал взят у ninulka в post
Из прекрасного эссе Ольги Седаковой "Европейская традиция дружбы".


>> То, что классическая дружба немыслима вне свободы, ясно каждому, кто обладает самым общим представлением об античной мысли. Но каким образом свобода немыслима без дружбы? Разве свобода не освобождает нас от всех связей, от всех привязанностей? Однако в той мысли о человеке, которую мы обсуждаем, это не так. Свобода не может не производить дружбы. Дружба – своего рода эманация достигнутой человеком высокой свободы (словами Монтеня, «нашей добровольной свободы») или даже другое ее имя. Об этом говорит двустишие Ахматовой, так это в этике Аристотеля. Вот Монтень, один из лучших поэтов европейской дружбы:

«Наша добровольная свобода не производит ничего более себе соприродного, чем нежность и дружба».
(«Опыты», книга 1, глава 28)

О дружбе привычно думать иначе. «Друг познается в беде». Но друг Аристотеля, Данте, Монтеня, Лессинга, Пушкина не познается в беде! Он познается в радости. На пиру, за чашей и беседой. Он познается в захватывающем интересе того, что он тебе сообщает. Соучастие в радости другого человека – как форма «моей» открытости – существенно превосходит соучастие в его страдании, потому что требует большего величия души, большей человечности. Отсутствие сострадания – уже патологический случай, состраданием наделен самый низкий «нормальный» человек. Так судит Аристотель. Друг познается в празднике. Он познается в беседах. Он познается в том, что он «производит» (не обязательно сочинения: мысли, мнения, чувства; вообще говоря, себя самого). Он испытывается совсем другими вещами, чем беда. Его помощь (если говорить о помощи) или его дар – совсем в другом. Говоря совсем кратко: друг дарит мне меня. Друг дарит мне меня цельного, меня дарящего, которого у меня, во мне без него нет.

<...>

Другие отношения близости и крепкой связи, возможные и в несвободе, хотя и могут привычно называться дружбой, но по своему существу ближе к братству (о различии дружбы и братства как различии, соответственно, света и теплоты Collapse )
).
<...>

Друг людей, человечный человек, filanthropos, homo humanus – это не тот, кто сострадает людям, как стало привычно думать в позднейшие времена: это тот, кто хочет разделять с ними свои мысли о мире, свое восхищение миром. Мизантроп же – тот, кто не надеется найти себе для этого собеседника.

<...>

Из письма Гельдерлина другу:

"Быть единым в себе – вот что возвышает нас. Если мы позволим себе сбиться с пути касательно нас самих, касательно нашего theion (божественного) или назови это, каким хочешь другим именем, тогда все искусство и все труды напрасны. Вот почему так важно крепко держаться вместе и говорить друг другу то, что в каждом из нас…"

Друг дарит нам возвращение к нашему theion, и от нас себе в дар он ждет этого theion. Не-друзьям мы не можем ни дать этого, ни принять от них это. Основанием дружбы является не то, как «он» «относится» ко «мне» и «я» к «нему», а относимся ли мы, каждый из нас, к нашему theion, к тому возможному, открытому, истинно своему, уникальному для каждого бытию, к нашей добровольной свободе. К той свободе, напоминает Ф.Федье, которой человек владеть не может: это она владеет им, ставя его таким образом в связь со всем миром. Прийти к этому себе мы можем благодаря другому.

<...>

До тех пор, пока дружба составляет горизонт, дальний образец для «заурядной» солидарности, сама солидарность не теряет своего смысла: укрепления человека в его истинном, предельно своем отношении к бытию, основывающем себя на возможном и трансцендирующем, в этом его «совершенно другом», theion. Удивительный закон дружбы: «Совершенно другое освобождает каждую вещь от того, что в ней не свое».